Аверинцев об арамейском языке Нового Завета

Аверинцев об арамейском языке Нового Завета
 
На сайте исторического журнала "Гефтер" появилась стенограмма лекции выдающегося российского филолога, специалиста в области античной и средневековой литературы Сергея Сергеевича Аверинцева об арамейском языке в текстах Нового завета, прочитанная им в 1992 году в стенах МГУ.


Из университетских лекций

Уникальное свидетельство об Аверинцеве как об учителе: стенограмма лекции в МГУ (сентябрь 1992 года).

 
Из университетских лекций
© David Gandy

От редакции: Мы публикуем стенограмму курса С.С. Аверинцева по экзегетике Нового завета, читавшегося по должностным обязанностям в МГУ. Это не авторский текст, а биографический документ — свидетельство того, насколько важным для Аверинцева было смотреть на литературу как на медийное и сакральное явление в одно и то же время. Рубрикация текста введена редакцией интернет-журнала «Гефтер».

«…день его рождения явился для мира началом благовестий (άρχή εύαγγελίων, его ради совершившихся». [1]

Евангелие Империи и Евангелие Царства. Христианские мыслители не раз в весьма различном смысле, с весьма различными подходами задумывались над некоторым противостоянием двух фигур: божественного императора, который начал быть божественным именно в эти времена, Христос родился именно в царствование Августа, первого из римских императоров, и Христа, — <противостоянием> между царством Кесаря и Царством Христа. Во всяком случае, интересно, что в этой надписи из Приены слово εύαγγέλιον связано с идеей некоего сакрального царства, но только царства кесаря, с идеей некой власти, некоего законного авторитета. В этой связи я, не торопясь соглашаться, хочу вам рассказать, что забытый в наше время, но достойный внимания католический мыслитель нашего века, в основном работавший между двумя войнами и отчасти самое первое время после второй войны, Эрих Пшевара (это, несомненно, славянская фамилия, но писал он по-немецки) предлагал переводить εύαγγέλιον не так, как это традиционно — Frohe Botschaft, «радостная весть», — он находил такое понимание слишком эвдемонистическим и слишком сентиментальным, он это переводил Reichsbotschaft, «Весть о Царстве», «Царская весть», «возвещение Царства», «царственное возвещение». Во всем Новом завете εύαγγέλιον — не обозначение некоего литературного жанра и литературных текстов, но обозначение той Благой вести, которая принесена в мир Христом и которая разносится дальше Его учениками как весть о Христе. Поэтому, если Евангелие от Марка начинается словами: Ἀρχὴ τοῦ εὐαγγελίου Ἰησοῦ Χριστοῦ — «Начало благовестия Иисуса Христа», но также — «Начало благовестия об Иисусе Христе». По-гречески возможны оба смысла, и они не только возможны — несомненно, они оба предполагаются. Вы знаете, в латинских терминах греческой грамматики в греческом языке различаются genetivus objectivus и genetivus subjectivus — родительный падеж объекта и родительный падеж действия. Здесь, несомненно, и то, и другое — сжатые слова, предполагают необходимость обоих смыслов. Из этого вы видите, кстати (я постараюсь сегодня это показать хотя бы на одном дополнительном примере), что никакой перевод Нового завета не может решить всех проблем, — совершенно необходим комментарий, ибо есть места, по отношению к которым любой однозначный русский перевод будет ущерблением, умалением смысла.

Возвещение, для которого Иисус Христос есть одновременно носитель и содержание. Очень часто в таком смысле εύαγγέλιον употребляется у апостола Павла, это чрезвычайно характерное для его лексики слово. Собственно, слово εύαγγελιστής, «евангелист», nomen agentis [2]

, в Новом завете обозначает не евангелиста, который пишет евангелие, но странствующего проповедника, который «благовествует» живым и неумолкающим голосом, как сказал один раннехристианский автор, которого мы будем разбирать либо сегодня, либо в следующий раз, о голосе первых христиан еще тогда, когда евангелий писаных не было. Даже тогда, когда «евангелие» (εύαγγέλιον) начинает означать написанное благовестие, очень долго, в течение первой половины II века, оно употребляется в единственном числе. Благовестие одно — хотя записи различны, но благовестие одно. Только к концу II века появляется употребление cлова «евангелие» во множественном числе.

Что значит «Евангелие κατά». Как вы знаете, евангелия в русском обиходе имеют обозначения «от Матфея», «от Марка», «от Луки», «от Иоанна». Это «от» довольно своеобразная церковнославянская, а затем русская передача греческого κατά с аккузативом, винительным падежом. Более простым переводом было бы «по», которое тоже вошло в русский язык несколько странным образом. У нас возник диковинный разнобой. Почему-то, когда речь идет о баховской музыке, мы говорим: «страсти по». На самом деле, конечно, по-немецки как будет «Johannes Evangelium», так будет и «Johannes Passion», нет никакого различия. Но дело не в этом. Каковы смысловые обертоны и коннотации, стоящие за этим κατά?

Вальтер Бауэр, автор словаря новозаветного и раннехристианского греческого языка (это греческо-немецкий словарь, с которым вам придется знакомиться) [3]

, предлагает понимать κατά просто как описательное обозначение для выражения авторства. Даже нельзя сказать, что в греческом языке такого совсем не бывает. Но известные примеры, я боюсь, что их не существует больше четырех, это примеры скорее византийские, чем древнегреческие. Два раза это употребляется для обозначения неясного, предполагаемого авторства. Один раз — это описательная фигура у автора… Оба первых примера не совсем ясно какого времени, но очень поздние, и один из них в любом случае не раньше VI века. Затем, два других датируются VI и XII веками, а это уже совсем византийская пора. И это не заголовки рукописей, а простые обозначения.

Наоборот, есть сфера, в которой обозначение κατά с аккузативом употребительно, и, по-видимому, было более или менее всеобщим. Эта сфера очень близкая к новозаветной. Речь идет, например, о γραφὴ κατὰ τοῦς ἑβδομήκοντα, «Писание по семидесяти» (Септуагинта). Так же обозначаются другие переводы Ветхого завета на греческий язык. Κατὰ τὸν ’Ακύλαν, «по А́квиле», — был такой прозелит, который сделал новый перевод на греческий после того, как среди иудеев распространилась неудовлетворенность Септуагинтой как переводом недостаточно точным и вдобавок усвоенным христианами. Был еще перевод Симмаха — γραφὴ κατὰ τὸν Σύμμαχον. «Писание по семидесяти», «Писание по Аквиле», «Писание по Симмаху».

Λόγια и статус Евангелий. Очень любопытно, что мы встречаем это грамматическое построение для характеристики ситуации переводчика Священного Писания, именно переводчика. С глаголом и существительным от него, обозначающим деятельность переводчика, мы знаменательным образом встречаемся дважды в самом раннем тексте, где что-то говорится о евангелиях и людях, которые их писали. Это свидетельство относится примерно к 120 или 130 году, конец первой четверти II века. Это писал старый человек, старый епископ в Малой Азии, в городе Иеpaполе, человек, который вспоминал, как он в молодые годы пытался разыскивать стариков, которые знали Иисуса и слушали Его или хотя бы знали людей, которые Его знали, и получить из первых или, по крайней мере, из вторых рук сведения. Человека звали Папий (по-русски принято так: «Папий»; когда-то старомодная и оставленная манера заставила бы переводить «Папия», потому что по-гречески это имя первого склонения Παπίας). Этот Папий написал труд в пяти книгах, называемый Λογίων κυριακῶν ἐξήγησις. «Эксегесис» значит истолкование, это то слово, от которого происходят слова экзегеза, экзегетика и т.д. — чего? — принадлежащих Господу, Господних (κυριακῶν) λογίων. Что значит λόγια? Это очень спорный вопрос. С этим словом мы будем сталкиваться — в связи со свидетельством Папия, с его пониманием — все время. А толкование его не совсем ясно.

Вероятно, вы встречали в старой научной литературе, это бывает и теперь, но теперь это понимание оттеснено другим, однозначное понимание λόγια как «изречения». Тогда это будет что-то такое: «истолкование словес Господних», или «изречений Господних», «речений Господних». Это понимание настолько характерно для науки конца XIX века и, пожалуй, всей первой половины XX века, что слово λόγιον стало употребляться как термин. И когда еще в самом конце XIX века нашли египетский папирус, на котором было некоторое количество изречений, приписываемых Христу, некоторые из которых имели канонические параллели, некоторые — нет, то это назвали λόγια. И этот же термин иногда употребляется по отношению к апокрифическому гностическому Евангелию от Фомы, которое было найдено после Второй мировой войны в Египте в коптском переводе IV века, но это гностический апокриф II века. Там нет никакого повествования, а от начала и до конца идут изречения, вводимые словами: «сказал Иисус».

Надо сказать, что такое понимание λόγια не совсем оправдывается даже из истории древнегреческого языка, потому что у древнегреческих авторов λόγια весьма часто употребляется в значении «рассказы», «повествования», «сообщения». Тогда это будет: «истолкование рассказов о Господе». Что касается смысла изречения, то этот смысл слово λόγια в языческом древнегреческом обиходе имеет применительно к изречениям оракулов. Поэтому английские ученые иногда переводили и переводят заглавие труда Папия в пяти книгах как «Interpretation of oracles of our Lord». Немцы прежде переводили как «Herren Worte» — старое понимание. Сейчас более укоренился перевод: «Herren Berichte». Скажем, такое понимание предлагает в своем авторитетном введении в Новый завет Вернер Георг Кюммель (W.-G. Kümmel. Einleitung in das Neue Testament. Heidelberg, 1973).

Семитский субстрат слова λόγιον. Между тем, если мы задумываемся, не стоит ли за словом λόγια какой-то семитский языковой обиход, то положение делается совсем сложным. Между тем, в принципе это возможно, потому что разговорным языком Палестины во времена Христа был арамейский, а сакральным языком — еврейский. И нам придется еще говорить о том, как обстоит дело с арамейским или, быть может, что предполагается гораздо реже, еврейским по языку этапом становления евангельской традиции. Сам Папий был как будто бы человеком греческого языка, но он мог следовать какой-то до него возникшей традиции. Между тем, и по-еврейски (по-еврейски это было бы деварим / devari′m), и по-арамейски возможны и очень вероятны такие выражения, которые обозначают одновременно слово и событие. Еврейское слово давар / davar — имеет оба этих смысла. Надо сказать, что неразличение вещи и слова об этой вещи в лексике очень древнее и в древности общераспространенное явление. Есть подозрение, что немецкое слово Sache, «дело», восходит к глаголу sagen, «говорить», что латинское res, «вещь», восходит к тому же корню, что и греческое ρῆμα, «слово». Греческое λόγος весьма часто имеет значение не просто «слово», но — темы этого слова, вещи, обозначаемой словом. Оставляем пока этот вопрос нерешенным и возвращаемся к тем текстам, которые от Папия сохранились.

Хранение и передача письменных источников. К сожалению, пять книг утрачено, как утрачена в огромной степени начальнохристианская литература, что едва ли имело какие-то специальные причины. Мережковский в своей книге «Иисус неизвестный», не лишенной интереса как литературные размышления над исследовательскими вопросами, очень сердито говорит, что пять книг Папия, конечно же, были уничтожены православными, потому что в них содержалось что-то слишком живое, реальное и т.д. На самом деле, если мы пытаемся представить себе, как при отсутствии печати и множительной техники, когда книги переписываются от руки, причем любое сколько-нибудь многочисленное издание некоего текста в догутенберговском смысле возможно только внутри некоторой рабовладельческой индустрии, т.е. если у человека есть достаточно рабов-писцов, которым некий текст диктуется, и они одновременно его пишут, то получается некоторый, так сказать, тираж, который с нашей точки зрения ничтожен, но достаточен для того, чтобы текст сохранился. Но в пору, когда христиан было очень мало, когда христиане были очень бедны, и когда им надо было считаться с существованием гонений, какое-то распространение получали только те тексты, которые имели, как бы это сказать, более легальный и менее подпольный характер. Что я хочу сказать? Ведь есть целая эпоха раннехристианской литературы, которую мы называем эпохой апологетов. Это эпоха гонений II и III веков. Почему мы ее так называем? Действительно ли в это время писались только сочинения, обращенные к языческому читателю и иногда к официальным инстанциям, официальные христианские ходатайства о легализации их статуса, именно такой характер имеют многие апологетические сочинения, скажем, Юстина и не только его. Есть серьезные причины считать, что эти апологетические сочинения сохранились именно потому, что их статус в языческом обществе был более легальным. Юстин даже включает одну их своих апологий прошение о том, чтобы его апология осталась как официальный документ в государственных архивах. И есть серьезные основания полагать, например, что посвящение евангелистом Лукой своего евангелия и Деяний апостолов некоему Феофилу, лицу неизвестному, но, судя по эпитету, с которым его имя употреблено, и по тону обращения, — какой-то человек, имевший сравнительно высокий социальный статус; есть основания полагать, что цель этого посвящения не в последнюю очередь — обеспечить тексту некоторый минимум легальности и возможности легального переписывания. Так или иначе, текст Папия утрачен, но в IV веке его еще видел церковный историк Евсевий, примерно через два века после Папия. Примерно через столетие после Иисуса писал Папий, и примерно через два столетия после этого Евсевий цитировал Папия. То обстоятельство, что Папий дошел в цитатах у Евсевия, не должно нас смущать. Все мы знаем, что только так дошли, скажем, все фрагменты греческих философов-досократиков и весьма многое другое из античной философии.

«Старейшины» Церкви. Евсевий, во-первых, приводит слова Папия из начала, по-видимому, его сочинения. Папий тоже предпослал своему труду какое-то посвящение, и он говорит во вводной части: «Я не премину включить для тебя в мои истолкования (здесь он как синоним ἐξήγησις из заглавия употребляет слово ἑρμενεία, от которого наш термин «герменевтика», но которое очень интересно в связи с другим отрывком) то, что хорошо узнал и хорошо запомнил со слов старших (или «со слов старцев» — παρὰ τῶν πρεσβυτέρων)».

Как вы знаете, исходное значение этого субстантивированного прилагательного сравнительной степени «старший» — ὁ πρεσβύτερος — что это, между прочим, самое раннее обозначение сана в христианской иерархии, которое потом стало чаще обозначаться как ἱερεύς «иерей», «священник». Русское и церковнославянское «священник» — это словообразовательная калька слова ἱερεύς. Но слово ἱερεύς входит в христианский обиход сравнительно поздно и по аналогии с ветхозаветным культом. А сначала оно избегалось, потому что это же слово, как известно, обозначает языческого жреца. Затем, с вашего разрешения, это слово, которое будет очень важно для истолкования Папиевых свидетельств, я буду переводить как «старцы», или в единственном числе как «старец», однако сейчас же оговариваясь, что «старец» как термин позднейшей православной аскетики — это другое слово, γέρων, или в современном греческом языке γέροντας — слово иного корня.

Проблема передачи подлинных слов Иисуса. Я продолжаю цитировать Папия: «Я не премину включить для тебя в мои истолкования то, что хорошо узнал и хорошо запомнил со слов старцев, ручаясь за истину этого. Ибо я, в отличие от многих, искал не тех, кто говорит много, но тех, кто учит истине, кто помнит не чуждые заповеди (τὰς ἀλλοτρίας ἐντολὰς — так сказать, «посторонние христианскому вероучению заповеди»), а Самим Господом дарованные вере и от самой истины рожденные. Если встречался я с кем-либо учившимся у старцев, то расспрашивал об их словах, что, мол, говорил Андрей или Петр, что Филипп, что Фома или Иаков, что Иоанн или Матфей или кто иной из учеников Господних, а также что говорят Аристион и старец (ὁ πρεσβύτερος) Иоанн, ученики Господни».

Здесь нам стоит обратить внимание на то, что глагол «говорить» Папий употребляет дважды: применительно к перечислению имен, совпадающих с каноническими в евангелиях и в традиции содержащимися списками двенадцати апостолов именами — Андрей, Петр, Филипп, Фома, Иаков, Иоанн, Матфей. А второй раз этот же глагол употреблен в настоящем времени. Однако и первая группа лиц названа учениками Господними, и вторая. Но как будто бы можно полагать, что Папий о первых говорит как о людях, которых он живыми не застал, а о вторых как о своих старших современниках. Интересно, что имя Иоанн встречается 2 раза. Первый раз в «что Фома или Иаков, или Матфей», а второй — вместе с неким именем Аристион, нам неизвестным.

«Ибо я полагал, что мне будет полезнее взятое не столько из книг, сколько от живого и неумолкающего голоса (вот, я выше эти слова приводил — παρὰ ζῄσης φωνῆς καὶ μενούσης)». Это цитата из Евсевия, «Церковная история», книга III, гл. 39, § 3–4.

Жанры евангельской литературы. Папия называли первым христианским литератором. Это выражение Дибелиуса в знаменитой протестантской энциклопедии, с которой вам совершенно необходимо ознакомиться, «Религия в истории и современности» (M. Dibelius Die Religion in Geschichte und Gegenwart. 2 Aufl. 1930). И это выражение с сочувствием повторяет Кюммель. Я не совсем уверен, действительно ли Папий первый христианский литератор. Вероятно, литератором в некотором смысле мы должны назвать, и также первым христианским ученым с некоторыми оговорками, уже евангелиста Луку, который один дает дату, соотносящую евангельскую историю с общей историей, и который один в своем введении разъясняет, что он пользовался письменными источниками. И, между прочим, Лука употребляет слова διήγησις τῶν πραγμάτων, очень близкие к термину античного историка Полибия πραγματικὴ ἱστορία. Διήγησις τῶν πραγμάτων, «рассказ о…» — разумеется, это перевод, который был бы невозможен, если бы мы переводили евангелие для чтения, но τῶν πραγμάτων имеет в греческом обиходе привкус такой, какой имело бы по-русски какое-нибудь выражение «рассказ о фактах», почти так…

Папия можно назвать первым, или вторым после Луки, христианским ученым, который пытается расспрашивать живых свидетелей и исследовать устную традицию. И вот как он передает, по словам Евсевия, «предания» (во множественном числе), παραδόσεις, старца Иоанна. Евсевий, «Церковная история», та же книга, та же глава, §§15–16.

Анализ сообщения Папия. «И еще старец говорил следующее: Марк, будучи ἑρμενευτής (как мы это переведем? Т.к. это слово очень спорное, то мы его пока переведем самым неопределенным образом — а именно «перелагатель», или «изъяснитель»), будучи перелагателем Петра, записал с точностью, но не по-порядку (ἀκριβῶς, οὐ μέντοι τάξει — дательный падеж от τάξις) все, что запомнил о сказанном и сделанном Господом. Ведь сам он не слышал Господа и не сопровождал Его, а лишь позднее, как я уже сказал (по смыслу надо еще раз вставить — «слышал и сопровождал») Петра. Последний же делал назидания к случаю (πρὸς τὰς χρείας — «в соответствии с какими-то жизненными нуждами», такой смысл), но не составлял связного собрания слов Господних (и опять-таки или «рассказов о Господе», потому что это снова то же слово λόγια; «связное собрание» — это слово σύνταξις), a потому Марк не погрешил, записывая то или иное так, как запомнил. Ведь он заботился об одном — как бы чего не пропустить или не сказать ложного».

Для начала приходится несколько удивиться тому, что Папий начинает с Марка и обстоятельнее всего говорит о нем. Чрезвычайно маловероятно, что если бы он говорил о других евангелистах — а у него будет еще фраза о Матфее, — Евсевий бы этого не привел или не упомянул. Евсевий дает целиком выписку про Марка. У Евсевия не было никаких причин интересоваться именно выпиской, касающейся Марка, потому что уже во времена Евсевия, как и в более последующие времена, Евангелие от Марка было наименее авторитетное и наименее привлекавшее к себе интерес среди канонических евангелий. Т.е., естественно, оно имело для членов церкви авторитет в силу того, что входило в канон, но оно вызывало наименьший интерес. Характерно, что Виктор Антиохийский в V веке жалуется, что все евангелия толкуют, а на евангелие от Марка до сих пор никто не написал ни одного истолкования. Никакого специального контекста, который диктовал бы Евсевию особый интерес именно к этой цитате, а не к каким-нибудь другим, не существует.

Затем у Евсевия мы читаем: «Это Папий сообщает о Марке. О Матфее же говорит: Матфей на еврейском наречии (ἕβραδι διαλέκτῳ) собрал (συνετάξατο — т.е. тот самый корень, который был в слове σύνταξις только что) логии (λόγια — «слова» или «повествования»). Перелагал же (ἡρμήνευσεν — снова этот же корень, что в слове ἑρμενευτής) их каждый как мог».

Никакой выписки из Папия, касающейся двух других евангелий, Евсевий не дает. Их нет у более ранних авторов, которые читали Папия и испытали его влияние в том, что он говорит о Марке, например, у святого Иринея Лионского, который писал в конце II века. Стало быть, рассказчик, чьи слова передает относительно Марка (не вполне ясно, касается ли это Матфея) Папий — это «старец», или «пресвитер» Иоанн, который, по словам Папия, еще был его собеседником и при этом был учеником Христа, и который при этом, как будто бы, в Папиевом списке живых свидетелей скорее всего отличен от Иоанна как одного из двенадцати апостолов. Правда, я должен сказать, что в одном моем утверждении я нахожусь в состоянии несогласия с некоторым количеством почтенных специалистов. Это вопрос: «и еще говорил старец» относится ко всему пассажу о Марке или только к утверждению, что Марк Господа не слышал и не сопровождал, а все остальное — пояснение Папия по этому поводу, за которое ответствен сам Папий?

По построению этой фразы, этого пассажа, который я старался в своем переводе сохранить с возможной буквальностью — соединение фраз и синтаксических отрезков, — я не нахожу возможным отнести ссылку на старца Иоанна только к первой констатации относительно того, что Марк был перелагателем Петра, Господа же не слушал и не сопровождал, и что он записал с точностью, но не по порядку. Но, как будто бы, некоторые исследователи заходят так далеко, что даже эту первую фразу, или первый большой синтаксический отрезок разрубают там, где точку поставить невозможно, а возможно поставить только запятую, и во всех переводах так сделано. Т.е., как будто бы, «записал с точностью, но не по порядку» относится к впечатлениям самого Папия от сравнения с каким-то другим евангелием, непонятно каким. Гораздо естественнее представить себе по контексту, что, скорее всего, все эти утверждения приведены со ссылкой на старца Иоанна, пресвитера Иоанна. И в любом случае синтаксически немыслимым представляется мне — а также и логически немыслимым, — чтобы Папий на свой страх и риск без всякой связи с тем, что говорил ему Иоанн, — и это после такого зачина: «и еще говорил старец», — чтобы он сам тут же делал какие-то заключения, что вот он рассказывал «с точностью, но не по порядку». «С точностью, но не по порядку» — это как будто бы слова человека, который притязает на то, что знает, как все было на самом деле. Мы можем, хотя я не вижу ни малейших оснований для этого, но логически мы можем в крайнем случае заподозрить, что Папий лжет от начала до конца. Но какой-либо возможности в таком контексте понять, что человек, который с такой эмфазой подчеркивает свою работу по проверке всех сведений через живое предание, чтобы он после того, как сказал, что вообще решил не столько верить написанному, сколько живому голосу, чтобы он после этого сообщал нам, что старец ему сказал всего-навсего, что Марк был перелагателем Петра, а все остальное — это его собственные домыслы, основанные на сопоставлении одного текста с другими текстами.

Opiniones doctorum. Вообще надо сказать, что свидетельство Папия встречает в науке различное отношение. В те времена, когда занятие соотношением между первыми тремя евангелиями, несомненно, генетически связанными между собой (то, что называется «синоптической проблемой»), когда эта синоптическая проблема только была открыта (а была она открыта в конце XVIII века, а затем энергично разрабатывалась в XIX и начале XX века), никто не проходил мимо свидетельства Папия, и оно было очень часто интерпретируемо, каждое слово многократно перебирали и поворачивали на все возможные лады. Сейчас, как кажется, есть некоторое веяние моды, связанное с тем, что толковать Папия всем надоело. Хотя это никоим образом не общее настроение. На важности и несравнимой ни с чем ценности свидетельства Папия, древнейшего свидетельства, настаивает, по-моему, очень точно интерпретирующий это свидетельство Мартин Хенгель (Hengel), современный тюбингенский профессор.

Так или иначе, мы получаем картину, которая до крайности любопытна, хотя бы вот почему. Папий был очевидным образом источником, часто называемым для всего того, что мы читаем в сохранившихся текстах II века о Евангелии от Марка и о самом Марке, и косвенным источником для более поздней традиции. Но если то, что большинство авторов более поздних писали о Марке, похоже на Папия, то Папий не похож ни на что из того, что писали позже. Папий на фоне уже более поздней, уже начиная с позднего II века, христианской литераторы, и тем более III, IV и V веков, очень необычен и неожидан уже потому, что он начинает свое рассуждение с Марка. В каноне, как вы помните, Евангелие от Марка стоит вторым. Разумеется, порядок канона складывался не как хронологический порядок, а как смысловой. Скажем, послания апостола Павла расположены по их важности. И если вначале стоят евангелия, а потом послания, то это не потому, что евангелия написаны раньше, а потому, что евангелия важнее, и потому что они повествуют о более ранних событиях. Очень понятно, почему канон открывается Евангелием от Матфея. Очень естественно поставить в начало канона евангелие, начинаемое родословием Христа. К этому есть вариант: существует знаменитый, довольно древний — V, по-видимому, века — список Нового завета, так называемый список D, который находится в Кембридже, где первым стоит Евангелие от Иоанна. И здесь логика тоже очень ясна. Евангелие от Иоанна начинается словами: «В начале было Слово». Можно начать либо с родословия Христа, либо с Его предсуществования от века как Слова, Которое было у Бога. Но канонический порядок такой, что сначала идут три евангелия, потом порядок замыкает Евангелие от Иоанна как самое духовное, как следующая степень посвящения в тайну христианства. Но достаточно рано стали относиться к каноническому порядку как к порядку, тождественному с хронологическим. И, по-видимому, на канонический порядок мысль о хронологическом порядке в какой-то степени влияла. Т.е. Лука поставлен последним из синоптических едва ли не потому, что Лука упоминает, что уже многие до него писали о том же самом.

Так или иначе, Папий обстоятельнее всего говорит о Марке. Этому сумел удивиться Джон Робинсон, известный англиканский теолог и историк Нового завета, но он наиболее широко известен не как специалист по Новому завету, а как автор когда-то очень бурно обсуждавшейся, такой, так сказать, богословско-модернистской книжки, которая называлась «Honest to God», такой антидогматический манифест, который вызвал бурные споры. Но со временем гораздо более интересными, чем эта книжка, оказались работы Робинсона по Новому завету. Это работы, несомненно, сугубо дискуссионные, но достойные всяческого внимания. Я имею в виду, прежде всего, книгу «Передатировка Нового завета» (Redating the New Testament), и другая его важнейшая книга называется «Приоритет Иоанна» (The priority of John). О Матфее Папий сообщает, что его евангелие собственно было написано на наречии, которое Папий обозначает как «еврейское». Надо сказать, что в эту эпоху грекоязычные авторы не производят различения между собственно еврейским языком, древнееврейским и арамейским, на котором евреи в это время говорили. Так что этот «еврейский диалект», «еврейское наречие», на котором писал Матфей по утверждению Папия, можно понимать и как арамейский, и как еврейский. Большинство исследователей полагает, что речь идет об арамейском языке. Вопрос о языковой ситуации возникает сразу же, как только мы возвращаемся к первой фразе Папиева свидетельства о Марке. Папий называет Марка ἑρμενευτής, «изъяснителем», «перелагателем» апостола Петра. Он употребляет это слово, никак его не поясняя, и как будто бы исходит из того, что это слово само собой понятно.

Cемитский субстрат герменевтики. Что значит «изъяснитель», или «истолкователь», или «перелагатель» апостола Петра? Надо сразу же сказать, что это тоже вопрос сугубо спорный. Есть исследователи, которые предлагают значение вроде: «секретарь», «помощник» и т.д. Беда в том, что такое значение едва ли засвидетельствовано текстами, это, скорее, домысел. Мне представляется очень убедительной догадка, высказанная Эдельбертом Штауфером. Это такой исследователь, который был очень яркой фигурой в немецкой науке о Новом завете в первое время после войны. Он много работал и в предыдущее время, но так как в гитлеровское время он более или менее подвергался преследованиям, во всяком случае не имел возможности печататься, особенно во второй половине нацистского 12-летия, то он появился на горизонте с публикациями, наработанными за то время, что, говоря на нашем жаргоне, писал «в ящик стола», сразу после 1945 года. Так вот Штауфер напомнил общеизвестную вещь, что в синагогах в те времена, когда евреи говорили по-арамейски, была официальная должность, обозначаемая как «метургеман». «Метургеман» переводится на греческий язык как ἑρμενευτής, другой перевод просто невозможен. Этимологически эти оба слова совпадают. Это было вот что: после чтения или поучения на древнееврейском языке для лиц, не знающих древнееврейского и знающих только язык бытового общения — арамейский, специальный человек выходил и переводил прочитанное или сказанное на арамейский язык.

Было бы только логично, если бы в начальный период миссионерской христианской деятельности в Риме, перенесенной в Рим из Святой земли и из Сирии, чтобы там была соответствующая должность для перевода, только уже не с еврейского на арамейский, а, скажем, с арамейского на — какой? — вероятнее всего, что все-таки на греческий, не на латынь. Судя по всему, языком начальной христианской церкви в Риме был греческий. Христианство распространялось либо среди иудейского населения — мы знаем это распространенное явление, когда евреи переселялись из одного ареала в другой, выучившись языку, являющемуся разговорным языком в этом аре-але, затем удерживают его уже как свой язык в каком-то другом, как фессалоникийская еврейская община вплоть до ее уничтожения гитлеровцами, говорила на довольно чистом испанском языке ХV века (и говорят, что историки испанского языка пользовались возможностью изучить такой старинный испанский язык, на котором в Испании уже давно никто не говорил). В России евреи, как известно, между собой разговаривали на некоем немецком наречии, которое называется «идиш» и т.д. Либо затем начавшее распространяться также и среди язычников, христианство имело распространение в основном среди людей довольно низкого общественного положения, которые были по большей части тоже выходцами с Востока, а в восточной половине Римской империи языком межэтнического общения был греческий.

Так или иначе, раннехристианская литература, созданная в Риме, т.е. «Пастырь» Ермы, середины II века, еще раньше послание святого Климента, Папы римского, вся эта раннехристианская римская литература написана по-гречески, как по-гречески, естественно, написано послание к римлянам апостола Павла и послание к ним же святого Игнатия Антиохийского — это очень естественно. Но перелагатель на греческий язык, который давал бы нечто среднее между переводом и пересказом, как это было и в синагогальной практике, очевидным образом был необходим. Мы плохо себе представляем, как называлась аналогичная должность в синагогах грекоязычного мира, скажем, в египетских синагогах, в александрийских и т.д., но чрезвычайно трудно себе представить, чтобы эта должность называлась как-нибудь иначе. Что касается деятельности этих «метургеманов» то она породила в конце концов некоторую арамейскую литературу, а именно «таргумы», т.е. переводы, переложения, пересказы библейских книг на арамейском языке, сохранившиеся в еврейском обиходе. Правда, догадка Эдельберта Штауфера, что слово ἑρμενευτής есть точный перевод слова «метургеман» или просто заимствовано из уже существовавшей практики синагог в греко-язычных ареалах, оспаривается иногда со ссылкой на то, что мышление Папия как будто бы исходит из греческого языка, и едва ли сам Папий знал язык арамейский. Но я не нахожу этот довод убедительным по двум причинам. Во-первых, уж во всяком случае, эти слова, самые первые слова в цитате из сказанного старцем Иоанном, должны быть некоторой Папиевой фиксацией того, что говорил старец Иоанн, кто бы ни был это лицо, — мы пока что ничего о нем не знаем, но мы знаем, что это был человек негреческого происхождения. Обычая употреблять в христианском обиходе такие библейские и новозаветные имена еврейского происхождения, как Иоанн, для того, чтобы давать их при крещении лицам неиудейского происхождения, тогда еще не существовало. Так что этот Иоанн был человеком, родным языком которого, скорее всего, был арамейский. И если мы не считаем Папия гнусным лжецом, мы не можем постулировать априорно для текста, притязающего быть пересказом чужих слов, лексической гомогенности, — не правда ли? — т.е. это не просто авторский текст Папия. По его заверению, это его попытка пересказать то, что ему было сказано другим человеком, заведомо иудейского происхождения, судя по имени. Во-вторых, если предположить институциональное существование лица, которое называлось в синагогах в то время и в начально-христианских церквах ἑρμενευτής, и если это было слово, которое хотя бы в течение нескольких десятилетий было самопонятным бытовым термином, а затем отпало за ненадобностью, то опять-таки тогда нет необходимости, чтобы Папий знал сам арамейский язык и чтобы для него было естественно думать по-арамейски.

Современные правила чтения евангельского текста. В следующий раз мы продолжим разбирать все выводы, которые можно сделать из Папия, но — я очень прошу прощения, — но я боюсь, что мне придется в следующий раз начать с того, что я еще раз перечитаю эту цитату, причем я ее все-таки сегодня не диктовал, я ее медленно читал, а с другой стороны, есть вероятность, что будут присутствовать лица, которых сегодня не было. Под самый конец я хочу сказать несколько практических вещей, касающихся чтения евангельского текста.

Во-первых, такой маленький секрет: при чтении евангельского текста, для того, чтобы его адекватно понимать, и, может быть, к Евангелию от Марка это относится больше всего, а именно евангелием от Марка мы будем, по-видимому, больше всего заниматься, лучше не обращать внимания на членение на главы и на так называемые стихи. Оба эти деления не являются ни аутентичными, ни, скажем, фактом церковного предания и т.д. Они были введены поздно. Деление на главы было введено исключительно для удобства цитирования, для прагматических целей в Средние века, а деление на стихи было введено в XVI веке гуманистом Робером Этьеном (Étienne), французским гуманистом, который называется также в латинизированной форме Стефанус (Stephanus). Робер Этьен рассказывал, что он занимался этой работой по разбиению новозаветного текста на стихи в основном в седле лошади. Великий немецкий филолог конца XIX — начала XX века Эдуард Нортон, комментируя работу Этьена, писал в своей книге о греческой художественной прозе: оно и видно, что человек делал эту работу в седле лошади [4]

. Очень часто деление на главы и стихи создает навязчивую иллюзию связности, какой-то презумпции связности там, где ее нет, или наоборот разбивает связность наличных текстов. Наиболее традиционно деление на православные перикопы, на чтения, как читается в церкви; разумеется, оно тоже со временем претерпевало какие-то изменения, но оно и только оно в своем принципе восходит к древним временам.

Затем, что касается переводов, я хотел бы сказать, что общеупотребительный Синодальный перевод имеет большие недостатки. Временами он чересчур буквален, но временами он неточен, иногда поразительно неточен. Иногда лучше пользоваться церковно-славянским переводом, он точнее. Например, в словах Симеона Богоприимца о младенце Христе в Евангелии от Луки: «лежит Сей во знамение пререкаемое». «Знамение пререкаемое» из славянского перевода совершенно точно передает греческое σημεῖον ἀντιλεγόμενον — «оспариваемый знак», «оспариваемое знамение». В Cинодальном переводе, увы, переведено: «предает пререкания» и т.д. Есть перевод очень близкий к Cинодальному, но более точный и более вразумительный, хотя суховатый. Это перевод, называемый в обиходе «безобразовским», выполненный в эмиграции епископом Кассианом Безобразовым. Еп. Кассиан Безобразов был настоящий ученый, автор прекрасного исследования, которых в православной традиции не так много, «Иисус Христос и первое христианское поколение». И в этом своем переводе он, по большей части, гораздо точнее, чем Синодальный перевод. Лучше всего читать евангелие по-гречески, и, чтобы была такая возможность, мы приложим все усилия. На худой конец есть такое некритическое, ненаучное издание, где есть, по крайней мере, текст Евангелия от Матфея, но этого нам все-таки недостаточно. На этом я тогда сегодня кончу. До свиданья.

 

Примечания

 
1. Из посвященной Августу надписи, обнаруженной в Приене.
 
2. «Имя действующего лица» (лат.).
 
3. Bauer W. Wörterbuch zu den Schriften des Neuen Testaments.
 
4. Norden E. Die Antike Kunstprosa. 2 Bd. Berlin, 1898.

 

Alex Tavrin10 января 2014
1035
 13.38